Музей Хаммера

В лос-анджелесском Музее Хаммера при входе в зал личной коллекции Хаммера стоит небольшой бронзовый бюст Арманда Хаммера. Бюст помещен в длинную высокую нишу, создающую глубокую тень, как если бы нынешнее руководство культурной институции стеснялось лика основателя музея.

36 лет назад на церемонии открытия музея посетителей встречал огромный аляповатый портрет Хаммера, который, по свидетельствам современников, смотрелся особенно неуместно на фоне собственно произведений искусства.

92-летнему бизнесмену оставалось жить ровно 15 дней, но он успел застать реализацию своего самого тщеславного проекта, ознаменовавшегося сразу двумя грандиозными скандалами.

Проиллюстрирую первый из этих скандалов на примере картины Ван Гога «Сад Больницы в Сан-Реми». В свое время за возможность приобрести полотно боролись главный художественный музей Лос-Анджелеса, LACMA, и нефтяной магнат Арманд Хаммер, и это при том, что Хаммер, как член попечительского совета LACMA, должен был отстаивать интересы музея. Однако он убедил руководство LACMA не тягаться с ним в борьбе за Ван Гога, а подождать, пока подарит музею всю свою коллекцию с «Садом» впридачу.

Но — обманул: не только оставил Ван Гога себе, а еще и создал музей для своего частного собрания. Не мудрено, что открытие Музея Хаммера сопровождалось уничижительными комментариями критиков в газете Los Angeles Times, назвавших детище Хаммера «жалким» и «насмешкой» над хорошим вкусом.

В самом деле, коллекция Хаммера производит неоднозначное впечатление. Это не собрание произведений искусства, объединенное какой-то общей идеей.

Агенты Хаммера гонялись за громкими именами, чтобы магнат мог пустить пыль в глаза и заткнуть за пояс конкурентов.

Рембрандт? Есть Рембрандт. Тициан? Есть Тициан. И французские импрессионисты тут как тут. Помещенные вместе в один относительно небольшой зал, все эти полотна, многие из них действительно выдающиеся, больше походят на кунсткамеру. Примерно так же — правда, в несопоставимо больших масштабах — создавал свою коллекцию газетный магнат Уильям Херст.

Но Херст скупал ценности на собственные средства. Хаммер умудрился создать музей своего имени на деньги акционеров компании Occidental Petroleum, председателем совета директоров которой он был. О чем сами акционеры до поры не имели ни малейшего представления. Не случайно здание музея примыкало к зданию штаб-квартиры нефтяной корпорации. Проделка Хаммера (на музей было потрачено почти 100 миллионов долларов, огромные деньги по тем временам) вошла в учебники по корпоративному праву как «прецедент Sullivan v. Hammer».

Впрочем, скандалы преследовали Хаммера на протяжении большей части его долгой карьеры, начиная с того момента, когда в 1921 году совсем молодым человеком он приехал в Москву.

В период НЭПа Хаммер построил первую в СССР частную карандашную фабрику. Впоследствии Брежнев, встречаясь с Хаммером, растроганно вспоминал, что он учился грамоте карандашами Хаммера. Еще больше генсека впечатлял тот факт, что Хаммер был лично знаком с Лениным. Пожимая руку американцу, Леонид Ильич как бы соприкасался с Владимиром Ильичом.

Менее известна до определенной поры была другая сторона деятельности Хаммера в Советском Союзе. Он являлся уполномоченным агентом Кремля по вывозу за рубеж и реализации императорских сокровищ и произведений искусства из главных хранилищ и музеев страны. Сталину требовались деньги на индустриализацию; особой ценности в произведениях «буржуазных» мастеров он не видел. Хаммер скупал за бесценок фамильные драгоценности, антикварные ковры, яйца Фаберже и прочая, и прочая. Всего этого было так много, что в Америке он продавал предметы искусства в универмагах.

Пройдут десятилетия, прежде чем Хаммер начнет собирать собственную коллекцию. Тех ценностей, что он в молодости вывозил из СССР, в ней нет.

Более того, Хаммер даже подарил Эрмитажу картину Гойи. Случилось это на пике нового, гораздо более выгодного бизнеса, который он завел с Советским Союзом. Американец получил многомиллиардный контракт на производство удобрений, а на берегу Москва-реки воздвиглась серая громада Хаммер-центра.

История с картиной Гойи «Портрет доньи Антонии Сарате», которая до сих пор остается единственным полотном великого испанца в российских музеях, сама по себе очень показательна.

Хаммер купил Гойю за 60 тысяч долл. через свою частную компанию, затем использовал некую фирму из Лихтенштейна, чтобы перепродать ее собственному Фонду Хаммера уже за 160 тысяч долл. Когда же он подарил ее Эрмитажу, то объявил, что картина стоит 1 миллион долларов (и соответственно списал налоги).

Брежнев был тронут этим жестом, после которого за Хаммером закрепилось неофициальное звание «любимого капиталиста Кремля». В качестве алаверды Хаммеру подарили работу Малевича «Динамический супрематизм №57». Хаммер с выгодой перепродал картину за 750 тыс. долл.

На бизнесмена посыпались и другие подарки, в числе которых тот самый бронзовый бюст, который ныне стоит в темной нише при входе в зал Хаммера. Это работа президента Академии художеств СССР Николая Томского, официозного скульптора, ваявшего Ленина и других советских вождей и военачальников. Не удивительно, что и Хаммер под резцом мастера соцреализма оказался немного похож на основателя советского государства.

Жизнь после смерти

Многие амбициозные цели, которые ставил перед собой Арманд Хаммер, никогда не были достигнуты. Он безумно хотел получить Нобелевскую премию мира, пытаясь использовать свои кремлевские связи для посредничества в урегулировании военных конфликтов, но не преуспел в этом. Он объявлял, что его пожертвования на исследования рака избавят человечество от смертельной болезни, но сам умер от рака, от которого лечился снадобьями мексиканских знахарей.

Через четверть века после смерти Хаммера компания Occidental Petroleum покинула штаб-квартиру в Лос-Анджелесе, перебравшись в Хьюстон. OXY процветает по сей день, не особенно афишируя связь со своим самым известным бывшим руководителем.

А вот Музею Хаммера была дарована вторая жизнь, когда его приобрел, вместе с бывшей штаб-квартирой OXY, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе (UCLA). Новые хозяева пригласили известных кураторов и полностью изменили концепцию музея, заодно физически объединив два здания воздушным мостом.

Ныне коллекция Хаммера занимает один зал. Остальное пространство отдается сменным выставкам современного искусства с упором на работы молодых художников. Что вполне объяснимо, учитывая, что новое руководство музея называет своей основной аудиторией студентов.

Мы застали выставку Вибеке Мансцини, голландской визуальной художницы, живущей в Мехико. Одна из ее работ представляет собой инсталляцию: три автомобильных аккумулятора, которые посредством устройств, известных в России как «крокодилы» (такими на морозе «прикуривают» в попытке завести машину), освещают некие светильники неопределенной формы.

Без пояснительного буклета трудно догадаться, что означенные светильники символизируют болезненный процесс превращения гусеницы, разрывающей хитиновую оболочку куколки, в бабочку; процесс, известный под наукообразным термином имагинальной линьки (гоню от себя аналогию с известным сюжетом из фильма «Молчание ягнят»).

Возможно, этот образ следует понимать шире как олицетворение преобразования самого Музея Хаммера в нечто новое и прекрасное. Эта трансформация еще явно далека от завершения, но посетители музея могут наблюдать за ней совершенно бесплатно — разительный контраст со всей деятельностью его создателя Арманда Хаммера.

Совсем недалеко от Музея Хаммера расположено крохотное Вествудское кладбище. При своих скромных размерах оно считается самым «густонаселенным» мировыми знаменитостями кино, музыки и литературы. Мэрилин Монро и Кирк Дуглас, Рой Орбисон и Фрэнк Заппа, Рэй Бредбери и Трумен Капоте – десятки имен на потемневших бронзовых табличках, почти скрытых в траве газона.

Не считая основателя Playboy Хью Хефнера, который задолго до смерти подсуетился выкупить крипту рядом с Монро, Хаммер – единственный предприниматель на этом артистическом кладбище, и его мавзолей существенно превосходит по размерам все прочие захоронения.

Скромность не была законом жизни этого человека.